должны были бы учить народ уважать и ценить. Некоторые высказывались открыто и публично проповедовали независимость. Эта вольность могла иметь пагубные последствия, и тем не менее Веспасиану понадобилось давление со стороны Муциана, чтобы принять суровые меры против этих учителей мятежа. Он изгнал их из Рима указом, сделав исключение лишь для Музония, чье звание римского всадника и, по-видимому, большая сдержанность заслужили ему эту привилегию.
Двое из них, самые неистовые, были приговорены к заточению на островах, и своим поведением они доказали справедливость вынесенного им приговора. Гостилий, узнав о своем осуждении, тут же начал обличать монархию, и это стало для него поводом продолжить свои нападки с еще большей яростью. Деметрий-киник не подчинился и даже нарочно выказал Веспасиану свою наглость: не встал при его появлении и не оказал ему никаких знаков уважения. Веспасиан ограничился тем, что велел передать ему: «Ты делаешь все, чтобы я лишил тебя жизни, но я не убиваю собаку, которая лает».
Однако некоторое время спустя он был вынужден казнить одного из этих киников, чья дерзость не могла быть укрощена меньшей строгостью. Двое этих мнимых философов, позоривших своим безумием столь прекрасное имя, тайно вернулись в Рим вопреки запрету, и один из них, по имени Диоген, явился в театр и начал бесстыдно поносить Тита за его связь с Береникой. Дерзкого схватили и высекли розгами. Его товарищ, Эрас, полагал, что отделается той же карой, и подражал наглости Диогена, даже превзойдя ее. Но он ошибся в своих ожиданиях. Его сочли более виновным, чем его товарищ, поскольку он не внял его примеру, и ему отрубили голову.
Нельзя не сожалеть о том, что человек, во многих отношениях столь достойный, как Гельвидий Приск, своими дикими поступками раздражал власти, которые вовсе не заслуживали быть для него примером. Ему следовало бы скорее брать пример со своего тестя Тразеи, который, избегая участия в преступлениях Нерона, никогда не забывал оказывать ему уважение. Гельвидий, о чьих неосторожных выходках по отношению к Веспасиану я уже упоминал, казалось, упорной дерзостью намеренно стремился его разозлить. Когда все сословия вышли встречать этого принца, только что прибывшего в Италию, он один не назвал его Цезарем, а обращался с ним как с частным лицом. Во всех эдиктах, изданных им во время его претуры, он не упоминал императора. Наконец, он часто открыто противоречил ему в сенате с дерзостью, выходившей за все границы, так что Веспасиан не только был измучен, но и заподозрил, что за этими вспышками Гельвидия стоит расчет и что он пытается создать себе партию. Можно предположить, что Муциан еще более разжигал эти подозрения и именно он склонил Веспасиана предать Гельвидия суду сената.
Так, при первой же новой выходке этого дерзкого сенатора народные трибуны схватили его и передали в руки своих служителей. Мы мало осведомлены о последовавшем процессе; известно лишь, что Веспасиан сослал его, а затем послал приказ казнить.
Он поступил так против своей воли и вскоре раскаялся. Он хотел отменить приказ и послать вдогонку за теми, кто его вез, но его обманули: убедили, что уже слишком поздно и Гельвидий мертв.
Смерть Гельвидия – пятно на правлении Веспасиана. Достаточно было удалить от дел и из города человека с чрезмерно республиканским духом, хотя в остальном он украшал свой век возвышенностью добродетели. Впрочем, я не намерен оправдывать его безрассудную дерзость и несгибаемую свободу. Мне даже кажется, что Тацит его не одобрял и осудил поведение Гельвидия, не называя его по имени, когда после похвалы кротости и мудрости Агриколы, смягчавшего свирепый нрав Домициана, добавил прекрасное и мудрое замечание: пусть те, кто умеет восхищаться лишь крайностями, узнают, что даже при дурных правителях могут существовать великие люди [2], а скромность и почтительность к власть имущим, если они сочетаются с деятельностью и твердостью, заслуживают большего уважения, чем буйные выходки тех честолюбцев, которые, не принеся пользы государству, стремились лишь нашуметь своей смертью.
Точная дата изгнания и смерти Гельвидия неизвестна. Тиллемон относит эти события, как и изгнание философов, примерно к 826 и 827 годам от основания Рима.
Одной из главных забот Веспасиана было восстановление города в его прежнем великолепии. Когда он пришел к власти, Рим еще не оправился после пожара при Нероне. Его облик был обезображен развалинами и пустырями. Чтобы ускорить восстановление, Веспасиан разрешил занимать пустующие участки, если их владельцы не отстроят их в установленный срок. Он сам восстановил многие общественные здания, но, всегда избегая тщеславия, приказал высекать на них не свое имя, а имена первостроителей. Особенно он заботился о восстановлении Капитолия, начатом еще до его возвращения, как я уже говорил вслед за Тацитом. Гельвидий Приск, тогда претор, заложил первый камень. Но, вероятно, часть работ оставили для Веспасиана, чтобы и он мог приложить руку. Он лично носил на спине обломки, подавая пример сенаторам, дабы ни один гражданин не уклонялся от участия в деле, посвященном религии и почитанию величайшего из богов.
Не довольствуясь восстановлением Рима, он украсил его новыми постройками: храмом Мира, о котором я уже упоминал; храмом в честь Клавдия, которому был обязан своим возвышением; и огромным амфитеатром, частично сохранившимся до наших дней под именем Колизея. Последний он не успел завершить, и его освятил уже его сын Тит.
Такой мудрый правитель не мог не покровительствовать наукам и искусствам. Он первым назначил жалование преподавателям греческого и латинского красноречия – по 100 тысяч сестерциев в год из казны [3]. Он также щедро награждал лучших поэтов своего времени, хотя те и уступали поэтам эпохи Августа. Сальций Басc, чей талант высоко ценился при Веспасиане, получил от него единовременно 500 тысяч сестерциев [4]. От его стихов ничего не сохранилось, но Валерий Флакк, Марциал и Стаций (хотя последние двое прославились уже при Домициане) подтверждают мое суждение об их достоинствах, основанное на мнении знатоков.
Светоний также хвалит Веспасиана за награды архитекторам, механикам и музыкантам. Эта щедрость заслуживает похвалы, но еще больше – его забота о простых работниках. Один инженер предложил дешевый способ доставки огромных колонн на Капитолий. Веспасиан похвалил изобретение и наградил автора, но отказался от его реализации, сказав: Нужно, чтобы простой народ мог зарабатывать на жизнь.
Но среди добродетелей этого принца был и недостаток – любовь к деньгам. Его упрекали за восстановление отмененных при Гальбе налогов, введение новых обременительных сборов и удвоение податей в некоторых провинциях. Нельзя оправдать и его открытые спекуляции, позорные даже для частного лица: он скупал товары лишь для перепродажи. Более того, он продавал должности соискателям, а оправдания – обвиняемым, виновным или нет. Его любовница Ценис вела эти дела, и доходы были так велики, что все считали: она делится с императором. Веспасиана также обвиняли в том, что он намеренно ставил на финансовые должности самых жадных людей, чтобы затем конфисковать их богатства, – как губки, которые сжимают, дав им пропитаться.
У этой скупости могли быть причины, но несомненно, что она была в его натуре. Прожив долго в стесненных обстоятельствах, он научился ценить деньги. Это ему высказал старый раб, который, видя его императором, умолял даровать ему свободу без выкупа. Когда Веспасиан отказал, раб сказал: Вижу, лиса меняет шкуру, но не нрав. Оспорить его любовь к деньгам невозможно.
Веспасиан нисколько не скрывал своей жадности к деньгам. Можно даже сказать, что он этим хвастался, совершенно не заботясь о достоинстве своего положения. Когда депутаты одного города или народа пришли сообщить ему, что по общественному решению было выделено миллион сестерциев [5] на возведение ему колоссальной статуи, он сказал им, протягивая руку, сложенную ковшом: «Поставьте ее здесь без промедления – вот вам и готовый постамент». Подобные черты характера часто встречаются в его жизни. Один из его офицеров, которого он ценил и любил, просил
